Возвратимся мы не все

Зачем он его купил, Колосков и сам толком не знал. Вот вдруг захотелось и купил. Как говорится, шлея под хвост попала. Захотелось боевых товарищей сфотографировать, себя запечатлеть во всей красе. Хотя ему этот «поляроид» и фотки и не нужны были. Отвалил тому чеченцу на рынке полкуска за фотик и четыре комплекта бумаги. Пощелкал своих парней-«собровцев», потом подвернувшихся «вованов»: прапорщика Сидоренко, «старлея» Тимохина с сержантом Афониным, Привалова, Кныша с «мухой», чуть позже вслед за ними примчался запыхавшийся земляк, рядовой Эдик Пашутин. Оказывается, у него был день рождения. Повезло пацану. Успел! Последнюю карточку на него и потратили. Двадцать годков стукнуло Академику, как-никак! Потом, смеясь, долго рассматривали цветные снимки.

Через пару дней старший лейтенант Колосков должен был отправляться за снаряжением, почтой и продуктами в «родные пенаты». Соседи, «омоновцы» из Орска, попросили его подбросить до дома двух своих сотрудников.

Раненного в ногу майора Святова сопровождал капитан Иса Сатаев. Чеченец Иса заодно ехал проведать свою семью, которую несколько лет назад перевез на жительство в Орск. Он боялся за жену и ребенка. Многих его родственников убили дудаевцы. Старший брат Исы, Муса, летом 1995-го командовал чеченским ОМОНом. Погиб спустя год, проезжая ночью мимо блокпоста под Дуба-Юртом. Он не остановился на предупредительные выстрелы, и его «уазик» буквально изрешетили пулями свои же.

Выехали засветло вместе с колонной, направляющейся в Хасавюрт. За Хасавюртом сержант Иван Капало выжимал из «УАЗа» все, на что тот был способен. Несколько раз их останавливали на постах ГАИ, особенное внимание было приковано к их пассажирам, орским «омоновцам», вероятно, из-за чеченца Исы, который явно не вписывался в их компанию, ни фамилией, ни своим кавказским обличием. Лицо кавказской национальности у проверяющих вызывало соответствующее отношение. Миновали Оренбург, от которого на Орск вели две дороги: либо по автотрассе на Казахстан, либо по южной дороге через Беляевку. Дорога на нее была не такой комфортной, как первая, но другого пути у них не было. Им надо было заехать в райцентр, где проживали родители сержанта Афонина. Передать им фотографии и весточку от сына. В Беляевке притормозили у магазина, спросили у бабок, торгующих семечками, как найти Афониных. Оказалось, совсем рядом, на соседней улице. Иван лихо подкатил к дому. Перед домом с голубыми резными ставнями аккуратный палисадничек, огороженный невысоким забором из сетки-рабицы. Вылезли из машины кости размять. Колосков подошел к калитке, громко постучал. За забором неистово залаял мохнатый низенький «бобик», хвост баранкой, типичный двортерьер. На крылечко нерешительно вышла женщина в пуховом платке, наброшенном на плечи. Окинула тревожным взглядом стоящих чуть поодаль от машины военных. Ее большие серые глаза перебегали с одного лица на другое. Она с испугом уставилась на Ису, на его смуглую физиономию с крючковатым носом. И побледнев, судорожно ухватилась пальцами за косяк.

— Здравствуйте! Афонины здесь проживают? — обратился к ней старший лейтенант. Побледневшая женщина молча кивнула.

— Да, вы не пугайтесь, мамаша! Мы вам письмо и фотографии от сына привезли! По пути вот заскочили! В Орск едем, раненого товарища везем.

Из-за женщины показался встревоженный муж. Грузный лысеющий мужчина в клетчатой фланелевой рубашке.

— А я-то перепугалась! Как услышала, у калитки машина резко остановилась, так у меня сердце и кольнуло. Думала, с Федечкой, что-то случилось. А когда вас увидела, — хозяйка виновато посмотрела на Ису. — Простите, со мной вообще плохо стало.

— Мариванна! Да успокойтесь вы, наконец! Жив, здоров ваш Федор!

— Еще здоровее стал! — добавил Иван Капало, уплетая пирожки с капустой и грибами за обе щеки. — Вот такой стал!

— Федя, сыночек, — тихо всхлипывая, причитала женщина, с любовью вглядываясь в маленькие цветные фотографии. — Похудел родной, изменился.

— Возмужал! Там все меняются! — морщась, майор вытянул больную ногу.

— Совсем взрослый! А уезжал-то совсем мальчишечкой!

— На войне быстро взрослеют! — вновь отозвался раскрасневшийся Святов.

— Паша, принеси пуфик и подушку.

У хорошо протопленной «голландки» на цветастом коврике возлежал, нахохлившись и распушив усы, жирный рыжий кот. Он, закрыв глаза, вслушивался в радостное щебетание и вздохи хозяйки, изредка поглядывая через узкие щелки глаз на незваных шумных гостей.

— Ну, и котяра у вас! Невозмутимый, как бонза! Как кличут сего господина?

— Марсик! Лентяй первостатейный! Каких свет не видывал! Это его Федечка еще в детстве на улице совсем крохотным подобрал.

— Марсик! Марсик! Ну, Марс же! — безуспешно попытался Иван привлечь внимание откормленного кота. — Во гад, нажрался сметаны и ноль внимания! Эх, жаль не я твой хозяин! Ты бы у меня всех мышей в округе и близлежащих окрестностях переловил!

— Вот так вам удобнее будет, кладите ногу на пуфик, — сказал появившийся хозяин, устанавливая перед майором пуфик и пристраивая пуховую подушку за спину майора.

— Да вы не стесняйтесь, милые, ешьте! Паша, подрежь еще соленых огурчиков.

— Ну, мужики, еще по одной! — сказал муж Мариванны, разливая по рюмкам водку. — За вас, служивых!

— У меня дед еще в Первой конной у Буденного служил, — похвастался майор Святов.

— Хватит заливать, Андреич! — прыснул в кулак Колосков.

— Почему заливать?

— Фантазер, ты наш.

— Не сходится, дорогой, по годкам не тянет! — добавил с усмешкой Иса, поблескивая черными глазами, поглаживая аккуратно постриженные усы.

— Все тянет, братцы. У меня отец поздним ребенком был, да и со мной тоже припозднился, потому что семьей обзавелся уже довольно зрелым мужиком. У моего деда умерла жена, оставив двух маленьких мальчишек. И он женился на женщине с ребенком, на вдове своего комиссара. Тут-то и появился спустя десяток лет по неосторожности на божий свет мой дорогой родитель. Разница у него между старшими братьями была 14-17 лет. Батя рассказывал, старший, Николай, был большой умница, с отличием окончил Казанский университет и, вернувшись в родной город, стал у них в школе директором. Представляете, родной брат — директор школы. Ну, отец у меня шебутной был пацан, последний ребенок как-никак, естественно, засюсюканный, всеми заласканный. Как-то батя вернулся усталый с рыбалки и завалился спать. А мать стала его одежду приводить в порядок и в кармане обнаружила махорку. Пожаловалась старшему. Когда папашка проснулся, брат вывел его во двор и давай читать ему нотацию о вреде курения в его юном возрасте. Мой папаня, недолго думая, перемахнул через забор и запулил оттуда в воспитателя булыжником. Николай в войну командовал батареей, погиб за месяц до окончания войны. Наверное, из-за того, что у него рано умерла мать, он был самым серьезным из братьев. Дед его очень любил и тяжело переживал гибель первенца. Второй, Костя, подался в летное училище, воевал с немцами, потом в Корее, ушел в отставку полковником. Третий, Александр, тот, что приемный, тоже выбрал военную стезю. Окончил военную академию. Был репрессирован, к счастью отделался двумя годами лагерей, тоже полковник. И батя ведь мой покойный, тоже до полковника дослужился.

— Только ты, наш дорогой Андреич, так и будешь прозябать в майорах, пока на пенсию не выпроводят, — отозвался старший лейтенант. — Помяни мое слово!

— Это точно! Академия мне уж ну никак не светит! — согласился Святов, прикуривая от зажигалки.

— Не видать тебе ее как своих ушей! Староват ты для нее. Раньше надо было всех впереди локтями-то распихивать. Не перспективный ты у нас теперь. Сейчас нужны молодые, энергичные, яйцеголовые. А мы с тобой уже отработанный материал, «пушечный фарш», нас учить, только время впустую гробить, хотя боевого опыта у нас ого-го. Форы любому «академику» сто очков вперед можем дать…

Через пару часов стали прощаться. Мария Ивановна приготовила им в дорогу большой пакет со всякой домашней снедью. Пока Иса провожал майора в уборную, расположенную в глубине двора, Колосков поведал ей о жизненных перипетиях капитана. Узнав об Исе всю подноготную, она стала с теплотой выспрашивать у вернувшегося чеченца о его семье. Появился куда-то запропастившийся Павел Семенович с огромной картонной коробкой в руках, от которой исходил завораживающий аромат.

— Ребята, вот тут в коробке вяленая рыбка, сам ловил!

— Они с Федюшкой у меня заядлые рыбаки! — улыбнулась Мария Ивановна, кутаясь в платок. — Хлебом их не корми, только дай с удочкой зорьку встретить.

— Спасибо, Пал Семеныч, к пиву в самый раз будет! До свидания, дорогая Мариванна! Не печальтесь, все будет хорошо!

— С богом, сынки! Приезжайте к нам летом! Рыбалка у нас на Урале отменная! Мы с Федором такие места вам покажем!

— Спасибо за хлеб-соль!

— До свидания!

— И вам спасибо, родные! Молиться за вас буду! — плакала у калитки мать сержанта. — Всего доброго вам и вашим семьям! Счастливого пути!

В Орске распрощались с раненым майором и чеченцем Исой и покатили дальше. В родной город въехали на следующий день под вечер. Уже горели на улицах фонари.

— Иван, давай сразу заедем к Пашутиным, фотку передадим! А потом уж с чистой совестью отдыхать!

Колосков достал из нагрудного кармана фотографии и стал на коленях их перебирать, остановился на последней, пашутинской.

— Смешной! Лопоухий какой-то! — отозвался Иван Капало, мельком взглянув на фотокарточку.

— Это для тебя он лопоухий! А для матери краше нет!

Поколесили изрядно по микрорайону, пока нашли нужный дом, который притулился в глубине квартала. Колосков поднялся на третий этаж, позвонил несколько раз. Никто не открыл. На лестничную площадку выглянула любопытная соседка, маленькая сухонькая старушонка, божий одуванчик. С любопытством изучая военного через толстые мутные линзы очков, тихо прошамкала беззубым ртом, что Пашутины уехали к родственникам в деревню и будут только завтра.

Колосков остановился у сестры, на радость племянникам. Домой после разрыва с бывшей женой не тянуло. Ему постелили в комнате у мальчишек. После ванны и возни с маленькими сорванцами он тут же отключился, провалившись в глубокий сон. На следующий день утром с докладом явился к Протасову, подробно во всех деталях доложил об обстановке в «горячей точке». А вечером они с Михалычем посидели, выпили, поговорили за жизнь. Подполковник дал ему на отдых неделю, а потом с письмами родных и машиной продуктов обратно в Чечню.

Проведал лежащего в госпитале Балашова Славика. Осколки извлекли. Дела его пошли на поправку, хотя главврач сказал однозначно, что на дальнейшей службе тому можно поставить крест.

— Братан, как же тебя угораздило, а? — сокрушался Игорь, осторожно держа в своих сильных руках покалеченную руку друга.

— Да я и сам не знаю. В пылу боя разве думаешь об этом. Какая там, к черту, осторожность, Квазик! Случайно на них нарвались. Их было четверо. По всему видать, наемники со стажем. Мы сходу атаковали, завалили одного. Если б не Вадик, то я бы точно поднял тот проклятый рюкзак, под которым «эмэска» лежала, без всяких там раздумий. Пацана вот жалко, ему еще девятнадцати не было! Меня собой прикрыл! А то бы точно труба!

На пятый день утром Колосков вдруг вспомнил, что так и не передал фото и письма рядового Пашутина. После вчерашней встречи с сослуживцами, проведенной в баре, тупо побаливала голова. На автобусной остановке в ларьке купил пару банок «Балтики», когда доехал до микрорайона, вроде полегчало. Поднялся на знакомый этаж, на лестничной площадке между этажами с хмурыми лицами молча курили трое мужчин. Дверь в квартиру была почему-то приоткрыта. Из нее вышли, тихо разговаривая, две женщины, одна из них утирала заплаканные глаза.

— Извините, мне бы Пашутиных, — спросил Игорь, обращаясь к одной из них.

— Вы проходите! Вы, наверное, из военкомата?

— Нет, я служу с их сыном.

— С Эдиком?

— Да! Я фотографию и письмо привез от него.

— Какую фотографию? Какое письмо? Его же в Чечне убили!

— Как убили? — опешил Колосков.

— Вчера утром приходили с военкомата и сообщили им о гибели сына. Сегодня вечером, военком сказал, привезут оттуда тело.

— Да вы пройдите, Сергея Михайловича сейчас нет, он с поминками и памятником дела утрясает, а Ольга Ивановна здесь. Плачет, бедняжка.

Колосков вошел в квартиру. Обыкновенная двухкомнатная «хрущевка» с нишей и тесным крохотным коридорчиком. У холодильника, притулившегося в углу, с зареванным лицом стояла худенькая светленькая девушка, которую успокаивала, обняв за плечи, невысокая женщина в черном платке. Сильно пахло валерьянкой и чем-то еще. Мимо них из комнаты в кухню стремительно прошла с озабоченным лицом пожилая женщина. Никто не обращал на него никакого внимания. Он снял шапку и прошел в комнату.

Стеклянная дверь, сервант, телевизор и зеркало были завешаны белыми простынями. На телевизоре, потрескивая, горела тоненькая восковая свеча, а рядом стоял, видно, переснятый с фотографии, увеличенный портрет улыбающегося Эдика в берете, тельнике и камуфляже на фоне российского флага. Похоже, снимок сделан, по всей видимости, где-то на пересыльном пункте, где фотографы-калымщики одевают в одну и ту же форму ребят-призывников и щелкают одного за другим. Разве кто откажется от такой фотографии. А потом наложенным платежом рассылают по адресам родителей.

Справа, на диване, откинувшись, полулежала мать Эдика, хрупкая женщина средних лет в черном, с отрешенным заплаканным лицом, стиснув в кулачке носовой платок. Над ней хлопотали ее родственницы и подруги, которые пытались привести ее в чувство. Тут же суетилась знакомая ему соседка-старушка. В сторонке несколько перепуганных девчонок, наверное, одноклассниц Пашутина, тихо шмыгали носами.

— Голову ей опустите пониже! Уберите, не надо подушку!

— Кто-нибудь, платок смочите водой!

— Вера, нашатырь где? Куда дели нашатырь?

— На книжной полке посмотри!

— Оленька, бедная, девочка моя, — причитала седая полная женщина, вернувшаяся из кухни. — Надо же такое несчастье! Такое горе! Эдичка!

Посреди комнаты мужчина средних лет и молодой парнишка с длинными до плеч космами возились со столом, пытаясь раздвинуть его. В углу между окном и сервантом у стены стояли четыре венка с траурными лентами. На одной было написано: «Дорогому любимому сыночку от мамы с папой». Под сервант забилась насмерть перепуганная серая с белым кошка, не понимая, что же происходит в доме уже второй день, что здесь делают эти чужие шумные люди.

Вдруг запричитала и протяжно завыла, как одинокая волчица, мать убитого солдата, женщины вновь засуетились вокруг нее.

— Коля, давайте перенесем ее в маленькую комнату, — позвала одна из женщин мужчину, который занимался столом.

— Мужчина, помогите, пожалуйста, — она же обратилась к Колоскову.

— Да, да, конечно! — глухо вырвалось у Игоря.

Они подхватили осторожно безжизненное тело матери и перенесли в соседнюю комнату на кушетку.

— Саня, позови Ирину, медсестру с соседнего подъезда! Надо бы укол ей сделать! Пусть поспит хоть несколько часов! Завтра у нее будет очень тяжелый день! Эх, горе-то какое! Бедняжка!

— Потерять единственного сына! Надо же такому случиться!

— Проклятая война!

— Не война, а политики! Своих-то детей они на бойню не посылают! Сволочи! — отозвался зло мужчина.

Колосков понуро стоял у окна. Комната Академика ничем особым не отличалась от обычных мальчишеских комнат. Только большим обилием книг, которыми был забит стеллаж и полки над столом. Те же яркие плакаты популярных рок-групп и поп-звезд на стене, кассетный магнитофон, усилитель, громоздкие колонки, полка с кассетами, на стене видавшая виды гитара с наклейками на деке. На письменном столе под оргстеклом цветной портрет Пола Маккартни, школьные фотографии, среди которых фото светленькой девушки, похоже, той, которую Колосков видел только что плачущую в коридоре.

Прибежала Ирина со шприцами и лекарством. Симпатичная молодая женщина лет двадцати пяти с короткой стрижкой. Оставив мать Эдика с медсестрой, все вышли из комнаты. Раздавались всхлипы и вздохи, сидящих в печали женщин, говорили полушепотом, старались не шуметь.

— Отпевание начнется в десять. С шофером катафалка уже договорились. Подъедет точно к девяти.

— Катя, а как со столовой?

— Столовую заказали. Не волнуйся. Автобусы будут. Николай Васильевич помог, со всеми уже договорился.

— А веточки сосновые?

— Ребята, Эдичкины друзья, обещали нарезать…

Игорь, вспомнив о цели своего визита, извлек из кармана поляроидную фотокарточку и пристроил рядом со свечой и портретом погибшего парнишки.

Спустя полчаса он, ссутулившись, одиноко сидел в небольшом скверике на обледенелой скамейке и пил «из горла» водку. Было погано на душе. Не то слово, настолько мерзко, что дальше некуда. Колосков многое повидал на своем коротком веку, видел смерть во всех ее ипостасях, его ничем уже не удивишь, но вот смерть двадцатилетнего лопоухого парнишки, которого он снимал на поляроид несколько дней назад, зацепила его душу костлявой рукой. Ему было плохо. Его всего трясло. Он сидел, понурив голову, уставившись пустым остекленевшим взглядом в землю, и даже не услышал тех легких шагов.

— Это вы Эдичкино фото привезли? — спросил мягкий грудной женский голос. Старший лейтенант поднял голову. Перед ним в белой короткой куртке стояла Ирина, медсестра. Он смотрел на нее, не понимая, о чем она его спрашивает.

— Вставайте, холодно. Замерзли совсем. Пойдемте ко мне, я вас чаем напою.

Колосков, ничего не спрашивая, встал и послушно, как маленький ребенок, побрел за молодой женщиной.

Ирина жила на четвертом этаже в соседнем подъезде в двухкомнатной квартирке с маленьким сыном. С бывшим мужем развелась из-за его постоянных кутежей и пьянок. На алименты не подавала, надеялась на его порядочность. Он «калымил», строил новым русским особняки, занимался евроремонтом, одним словом, заколачивал довольно приличные деньги, которые тут же утекали неизвестно куда. Ирине же он передавал через ее сестру несчастную тысячу рублей на содержание ребенка. Вот и своди концы с концами. Разве на эти деньги сейчас проживешь, поэтому ей приходилось помимо работы еще и подрабатывать, ходить по больным, делать уколы, ставить капельницы, заниматься массажем.

Повесив на вешалку бушлат «собровца», она провела его на уютную скромную кухоньку, усадила за стол. Поставила на плиту чайник, пока он закипал, сделала несколько бутербродов с паштетом. Колосков сидел, безучастно смотря в пустоту, не обращая никакого внимания ни на Ирину, ни на окружающую обстановку.

— Пейте, вам надо согреться, — сказала медсестра, сев напротив и пододвинув ему большой бокал с ароматным чаем.

В кухню нерешительно заглянул светловолосый мальчик лет пяти с огромными серыми глазами. На нем была клетчатая фланелевая рубашка, заправленная в колготки с отвисшими коленками.

— Мам, дядя военный, да? — спросил ребенок, с любопытством уставившись на небритого Колоскова.

— Да, сыночек, он военный. Вернулся с войны. Воевал там с врагами. Защищал нас с тобой, Никитушка. Ну, пойдем баиньки, мой хороший, не будем ему мешать. Пусть поест. Наберется сил. Он очень устал с дороги.

Ирина увела мальчика в спальню. Когда она, уложив ребенка, вернулась, то нашла Колоскова уснувшим за столом. Он так и не притронулся ни к чаю, ни к бутербродам. Уронив голову на сложенные руки, мирно спал.

«Проклятая война. Сколько горя ты принесла и сколько еще принесешь в наши семьи, скольких мальчишек погубишь, — подумала она, дотронувшись рукой до огрубевшей кисти спящего «собровца», до его всклокоченных волос на голове.

Женщине стоило больших усилий поднять его, довести до кровати, помочь раздеться. Потом она вернулась на кухню, не спеша помыла посуду, прибрав стол, долго стояла у открытого окна, курила и глядела на расплывчатые огни уличных фонарей.

Колосков крепко спал, изредка тихо постанывая. Ирина, потушив свет, быстро разделась и легла рядом. У нее возбужденно билось сердце. Рядом с ней в постели лежал молодой крепкий мужчина. Ее тянула к нему какая-то непреодолимая сила. Она неожиданно для самой себя протянула ладонь и провела по курчавым волосам на его груди. Вдруг он резко вдрогнул, будто его жестоко наотмашь хлестнули плетью, и привстал.

— Конфуций! Чехи! — отрывисто вырвалось у него.

— Тсс, тихо! Тихо! Все хорошо, милый. Успокойся. Все хорошо. Спи, дорогой, спи, — зашептала она на ухо, успокаивая и обнимая его. — Я с тобой, ты дома, родной.

Колосков, откинувшись на подушку, вновь погрузился в сон. Она чувствовала, как горит от возбуждения в огне ее, стосковавшееся по мужской ласке, тело. Склонившись над Игорем, она нежно покрывала поцелуями его плечи, грудь, терлась щекой об его шершавую щетину, вдыхала пьянящий запах его мужского сильного тела…

— Ты женат? — тихо спросила Ирина, не оборачиваясь, стоя у окна.

— Нет. Разбежались.

— Что так? Не сошлись характерами?

— Нет. Стали чужими людьми.

— Бывает.

— Да.

— Ты когда туда уезжаешь?

— Завтра.

— Я провожу тебя. Ты не против.

— Ну, что ты. Конечно, нет.

— Не знаю, что ты там обо мне думаешь? Да мне все равно. Можешь думать, что хочешь.

— Ты это о чем?

— О том, что привела тебя к себе. Совершенного незнакомого человека. О прошедшей ночи.

— Глупенькая, да не думаю я ничего. Спасибо тебе, милая. Так мне было погано на душе. Понимаешь, жить не хотелось. Ты, можно сказать, спасла меня. — Игорь встал из-за стола, подошел к Ирине, нежно обнял ее, уткнулся лицом в ее темно-каштановые волосы, поцеловал в затылок, в шею.

— Мама, мы гулять пойдем? — раздался сзади нерешительный детский голосок.

— Конечно, пойдем! — ответил ребенку Игорь, опередив Ирину. Он подхватил его легкое как пушинка детское тельце на руки. — Ты куда хочешь сходить?

— В парк! На аттракционы!

— Хорошо! Идем в парк! А потом я вас в кафе поведу, есть мороженое! Договорились?

— Мне нельзя. Мама не разрешает.

— Ну, тогда пирожное, раз наша мама не разрешает. Санки берем?

— Берем!

— Ну тогда беги, собирайся!

Никита обрадованный убежал к себе в детскую. Колосков вновь обнял Ирину и шепнул ей на ухо:

— Я же сказал, беги, собирайся!