Тревожная ночь

Зачистка явно затянулась. Еще пара часов и начнет смеркаться. Темень застанет их в пути на базу, как пить дать. Ехать по горной дороге в таких условиях — полнейшее безрассудство. В один момент можно сыграть в ящик: либо ваххабиты где-нибудь засаду устроят, либо с крутого обрыва кувыркнешься и костей не соберешь.

Решили ночевать в селе. Дудаков распорядился разбить бивак в заброшенной школе. Саперы прошерстили все здание. Подогнали к нему машины и «бэхи», выставили охранение. Собрав старейшин, капитан, обильно пересыпая речь доходчивыми матерными словами, в довольно суровой форме предупредил, что если случится малейшая провокация со стороны «чехов», то он за себя не ручается, он тут же отдаст приказ раздолбать село «к едрене фени», и тогда от этого цветущего местечка, горного райского уголка, камня на камне не останется. И уцелевшие потомки на века проклянут тех, кто вынудил его это сделать. Столь категоричное заявление сурового вояки произвело на местных аксакалов должный эффект, все население села было строго-настрого предупреждено старейшинами.

Одноэтажное здание школы, к удивлению «вованов», было не разграблено, все сохранилось в нем, как было до войны. И парты, и столы, и стулья, и школьные наглядные пособия. Это было просто удивительно. Особенно после тех разгромленных и разграбленных зданий, которые попадались им там, на равнине. Скорее всего, потому, что школа стояла запертой на висячий «амбарный» замок, и потому, что местные с глубоким почтением относились к этому заведению и уважаемым учителям. Только в нескольких окнах оказались разбиты вдребезги стекла.

Было еще светло, когда солдаты ввалились в школу шумной гурьбой, заняв один из классов.

— Смотри, братва! — удивленный рядовой Чернышов ткнул пальцем в сторону классной доски. На ней было выведено мелом старательным детским почерком число: «27 декабря», а чуть ниже — «Классная работа».

— Похоже, это в 94-м писали, перед Новым годом, — предположил кто-то. — А потом, как помните, война началась.

— Учителя, конечно, деру дали отсюда. Никому умирать неохота. С тех пор школа и пустует.

— Ни учеников тебе, ни учителей! — сказал пулеметчик Пашка Никонов, оглядываясь вокруг. — А пылищи-то, до этой самой матери!

— Немудрено, столько лет заброшенная стоит.

Дружно сдвинули парты ближе к доске, расчищая пространство. Расположились на полу у дальней стены, свалив вещмешки и боеприпасы, закурили. Кинологи Приданцев и Мирошкин с собаками устроились у входа.

— Стефаныч, расскажи чего-нибудь, — попросил старшего прапорщика рядовой Секирин, развалившись у стенки и пуская дым кольцами.

— Ладно, слухайте, дошколята, — кашлянув, начал контрактник. — Ранней весной это было. Зачищали мы как-то один квартал, и в одном из подвалов разрушенного дома обнаружили двух девчонок лет шестнадцати-семнадцати. Одну русскую, вторую чеченку. Перепуганных до смерти. Обе тощие, щеки ввалились, скулы торчат, только одни глаза огромные на лице и остались, на прозрачной коже каждую жилку видать. Одним словом, без слез и не взглянешь. Чеченку, как сейчас помню, Айдин звали. Отец у нее инженером-нефтяником был, убили его дудаевцы, а когда наша авиация стала бомбить город, все ее родные погибли под бомбежкой. Вот она со своей подружкой, русской девчонкой, в подвале все это время и скрывалась. Забились в темный угол, как дикие зверьки в норку от страха. Наши ребята, когда шмонали подвал, чуть не грохнули их в темноте, думали, что на боевиков нарвались. Вынесли полуживых наружу, привезли несчастных к себе на базу в Ханкалу, поместили в госпиталь под капельницы. Обе страшно есть хотят, да нельзя им, иначе помрут. Вот так постепенно, постепенно, стали их выхаживать, выкармливать, как маленьких, с ложечки. Сначала супчиком постненьким, потом уж чем-нибудь посущественее. Немного оклемались девчонки от кошмара, происшедшего с ними, но рассказывать и вспоминать о пережитом ни в какую не хотят. Как только окрепли, стали медикам нашим помогать: убирать, перевязывать, заботиться о раненых. Славненькие девчушки оказались. Кое-кто уж стал на них внаглую зыркать, поглядывать шаловливыми кошачьими глазками да слюни сладкие распускать, но я твердо сказал, если хоть какая-нибудь сука посмеет до них, бедных, хоть мизинцем дотронуться, считай — труп. И был у нас во взводе паренек один, Кешка Макарский, нескладный такой, круглолицый, губы пухленькие бантиком. Мы его все в роте величали уважительно «отец Иннокентий», потому что он чудной какой-то был, не от мира сего, словно с другой планеты к нам на грешную землю свалился, все время нам о боге да о любви к ближнему распинался. Часами мог на эту тему трепаться. И так складно у него все это получалось, прямо заслушаешься. Лекции бы ему читать о любви и дружбе. Одним словом, замечаю, наш Кеха странный какой-то стал, здорово изменился последнее время. Вдруг ни с того ни с сего зачастил в лазарет к раненым. Назад придет, всем про девчонок спасенных рассказывает, как у них там жизнь замечательно складывается, как дела идут. И все больше про симпатичную смугляночку Айдин. А у самого лицо прямо-таки светится, будто ему президент Звезду Героя в Кремле торжественно вручил. Чудной весь какой-то стал. Словно святой затесался в наши мрачные ряды, где у всех посеревшие отрешенные физиономии. Вечером возвращаемся с зачистки злые, усталые, сразу валимся спать, а он бегом в госпиталь. Может быть, это так и продолжалось бы. Да тут на тебе! Бац! Дембель долгожданный! Распрощались везунчики с нами, уехали. Закончилось для них это «дерьмо». Проходит недели две-три, смотрим, рожа знакомая у блокпоста отирается. Ба! Да это никак наш Иннокентий, из Саратова обратно прикатил. Не сидится ему, дуралею, дома на теплой печи. Оказывается, наш паршивец влюбился, только там дома и почувствовал, что это у него серьезно и надолго, что не может и дня без своей чеченки прожить. Как не уговаривали мать с отцом, стоя перед ним на коленях, сорвался пацан и назад к нам в Чечню под пули. Одним словом, поженили мы их. Отметили это событие по-фронтовому, скромно, но весело. Пару недель «молодые» жили в семье одного знакомого чеченца, который в ФСБ работал, а потом уехали на Кешкину родину. Как сложилась у них жизнь, не знаю. Но думаю, хорошо. Настоящая была у них любовь. Мне лично такую в жизни только один раз видеть довелось. Вот такая история о Ромео и Джульетте, братцы.

— Отчаянный малый, не побоялся, приехал, — грустно отозвался Ромка Самурский, перебирая пальцами черные блестящие четки, найденные им накануне в схроне под Шуани.

— Мда… настоящая любовь, — протянул рядовой Пашутин, задумчиво уставившись в окно.

— Дурак, своих ему, что ли, девок не хватало? — неожиданно выдал Привалов, громко шмыгая носом. — Меня сюда и калачом не заманишь.

— Да кому ты нужен, сопля недоношенная? — оборвал его пулеметчик Пашка Никонов, пихнув кулаком Привалова в спину. — Сначала посмотрись в зеркало. Какая девка на тебя позарится? Прыщ убогий ты наш.

— Чтобы я из-за какой-то бабешки сюда вернулся? Да, будь она трижды красавица или супермодель, как Клаудиа Фишер. На-ка, выкуси! — Привалов сделал красноречивый жест, показал всем согнутую в локте руку с кулаком.

— Не Фишер, а Шиффер, балда, — поправил Пашутин.

— Один хрен.

— А у второй девчонки какая судьба? — поинтересовался Федька Зацаринин, лениво гоняя спичку из одного края рта в другой.

— Вторая осталась, хотя подружка ее звала с собой, уговаривала вместе уехать из Чечни.

— Чего она тут забыла, дуреха? Драпать надо было отсюда во все лопатки, — буркнул сержант Кныш.

— Надеялась, что власти выплатят компенсацию за разрушенный дом, — ответил Стефаныч, разминая рыжими прокуренными пальцами сигарету.

— Ха! Рассмешил! Дождешься от наших властей!

— Скорее вымрешь как мамонт!

— Не видать ей тугриков как своих ушей. А если и заплатят, то жалкие крохи. Замучается по всяким инстанциям ходить и доказывать.

— Да и те какой-нибудь головорез отнимет, а саму продаст. В лучшем случае в гарем какому-нибудь турку.

— А я бы тоже женился на восточной женщине, — вдруг заявил старшина Баканов, потягиваясь и сладко позевывая.

— С чего это тебя, дорогой Бакаша, на восточных-то вдруг потянуло, — поинтересовался Эдик Пашутин. — Видать, неспроста!

— Чем свои-то не устраивают, — хмыкнул Пашка.

— Ни хрена, жалкие сосунки, не понимаете в семейной жизни, — отозвался старшина.

— Ну-ка, вразуми нас, бестолковых, если такой опытный.

— Дело в том, мужики, что на Востоке женщина знает свое место. У мусульман даже жилище делится на мужскую половину и на женскую. И слово мужика в доме для бабы закон.

— Ну и что из этого?

— А то, дурачье. Всегда порядок в доме. Порядок! Еще раз для особо непонятливых повторяю, порядок в доме! У них как? Мужик цыкнул на бабу, и все! Глазки в пол! Молчок! Гробовая тишина! А у нас? Цыкни попробуй, тебе она цыкнет. Так вломит скалкой между глаз, что долго звездочки будешь считать.

— Сколько раз замечал: идет джигит, руки в карманах, а сзади жена взмыленная плетется с сопливыми детишками, с тяжеленными баулами в руках и зубах, — откликнулся от двери Виталька Приданцев, лежа в обнимку с дремлющим Караем.

— Ясное дело, он же — джигит. Это ниже его достоинства, тащить всякое барахло.

— Бакаша прав. У них так.

— В чем прав? В том, что наша баба может по морде дать, или в том, что восточные послушны? — вклинился Привалов.

— Привал, ты, случайно не на девятом этаже жил, — спросил Эдик, оборачиваясь к первогодку.

— Нет, на третьем, а что?

— Выходит, маманя тебя в детстве с третьего уронила. Значит, для тебя не все еще потеряно, еще можно попытаться спасти. Но ничего, не шибко переживай! У нас медицина на мировом уровне, поможет, — продолжал ерничать Эдик. — Бакаша тебе битых полчаса распинается, рассказывает, что восточные женщины боятся, уважают и слушаются своих мужчин как богов, а твой мозговой бронепоезд все никак не допрет до этого, все еще где-то на запасном пути топчется. Этак мы никогда с тобой не придем к консенсусу.

— К чему? — недоверчиво переспросил Привалов, уставившись на Пашутина.

— Эх, валенок сибирский, тайга моя дремучая, пойду-ка лучше отолью, чего перед тобой бисер метать, все равно ни хрена не поймешь. Пацаны, кто со мной?

— Что в нашей хате, что снаружи, такая же холодрыга! Сегодня точно дуба дадим, — недовольно проворчал съежившийся, вечно мерзнущий Привалов, вытирая сопливый нос замусоленным рукавом. — Приеду домой тут же женюсь, не раздумывая, найду себе пухленькую, горяченькую, чтобы не мерзнуть в постели зимой!

— Ты, че, Привал? Звезданулся!

— Совсем крыша съехала?

— При чем тут крыша?

— Да при том, бамбук! — отозвался сердито старшина Баканов из дальнего угла, где, устроившись на вещмешках, перематывал вонючую грязную портянку. — Думаешь, семейная жизнь это тебе сюси-пуси всякие, хаханьки, птичек райских пение, кофе горячий в постель, обниманцы, поцелуйчики. Ни хрена! Я тебе сейчас популярно обрисую, как все будет. Женишься. Первый месяц ничего будет, на то он и медовым зовется. А уж потом начнется настоящее светопреставление. Придешь вечером домой с работы усталый, весь разбитый, а твоя ненаглядная тебе раз леща по шее. Скажет, ты где, паразит, шляешься? Где заработанные деньги, твою мать? Покажи жировку, паршивец! У других мужики как мужики, а у меня распоследний разгильдяй!

Валерка Крестовский, не выдержав, прыснул в кулак, остальные дружно загоготали.

— Тихо! Жеребцы! Дайте досказать-то! — продолжал Баканов. — А если, чего доброго, с приятелями кружечку-другую после трудового дня пропустишь в пивнухе, что напротив дома, вообще не завидую тебе. Кирдык тебе будет полный! Чуть дверь приоткроешь, а она тебе раз половой тряпкой по мордасам: «Скотина! Опять надрался, подлец? Как последняя свинья! Вот тебе, вот!»

Свои нравоучения Бакаша сопровождал непередаваемой мимикой лица и красноречивыми движениями рук, отчего все присутствующие покатывались со смеху.

— Так что, дорогой мой Ванюша, вот тебя какое счастье ожидает в семейной жизни! Вот и шевели теперь куриными мозгами. Стоит жениться али нет! А ты, сюси-пуси! Горяченькую, видите ли, он захотел, и так найдешь, если приспичит! И горяченькую, и холодненькую, и не очень, и с сиськами, и без сисек! На хрена на себя хомут в молодые годы надевать, дурень?

В дверном проеме появился раздраженный Дудаков со старшим лейтенантом Тимохиным, вслед за ними — насупленный Колька Селифонов с «агаэсом» за спиной.

— Что за балаган тут развели, вашу мать?! Галдите как бабки на базаре! На всю округу слышно!

— Да вот, учим молодежь уму разуму, товарищ капитан! — отозвался Стефаныч.

— Итак, мужики! Чтобы был идеальный порядок! В помещении школы не свинячить и не гадить!

— Пока светло можете пожрать и оправиться! Консервные банки в окно! Огонь не разводить! — добавил второй.

— У окон не курить! Замечу, яйца поотрываю! — сурово пригрозил капитан. — Пошли, Стефаныч! Посты выставим! Приданцев и Мирошкин, дуйте за нами! В охранении с собаками сегодня будете!

В классе было холодно. Солдаты спали, лежа на боку, плотно прижавшись друг к другу, втянув головы в поднятые воротники и засунув руки поглубже в рукава и карманы.

Неожиданно глубокую ночь прорезала длинная пулеметная очередь. За ней другая, третья. Встревоженные не на шутку солдаты, хватая оружие, повскакивали.

— Братва! Чехи! — заорал спросонья в темноте перепуганный Привалов. — Окружили, гады!

— Без паники! — рявкнул из коридора голос старшего лейтенанта Тимохина. — Занять оборону у окон! Без команды не стрелять!

— Конец, мужики! — заныл рядовой Свистунов. — Окружат и раздолбают всех! Или сожгут живьем в этой проклятой школе!

— Заткнись, ссыкун! — зло цыкнул на него сержант Кныш, осторожно выглядывая в окно.

Трассеры, то здесь, то там, передавая «морзянку» рассекали яркими огоньками ночную темноту. Перестрелка шла в горах, над селом.

— Танцор, знаешь, чего я боюсь больше всего? — тихо сказал Роман, обернувшись к Чернышову.

— Чего, Ром?

— Как бы эти выродки масхадовские нас гранатами не забросали или «Шмелем» не долбанули! Тогда уж точно всем амба!

— Хуже нет, чем в темноте воевать! Здесь мы как слепые котята! Подожгут и постреляют нас, как в тире.

— Сидим как в заднице.

— Который час?

— Кто его знает?

— Сейчас посмотрим! — живо откликнулся контрактник Кныш, в темноте с трудом различая светящиеся стрелки циферблата. — Черт, не видно!

Но его опередил Пашка Никонов.

— Семнадцать минут второго!

— А светать-то будет около семи! Не раньше!

— Кого-то очередями долбят! Слышишь?

— Не позавидуешь.

— Похоже, «зуха» отвечает! Наверное, наши. Десантура на высотах.

Кто-то затопал за стеной по коридору.

— Мужики, собровцы из соседнего класса всем табуном куда-то рванули! Может и нам тоже надо отсюда когти рвать, пока не поздно? — беспокойно загундосил, выглянувший в темный коридор, Привалов.

— Сиди, не ссы!

— Андрей! Что-то я никак не врублюсь! Кто стреляет? И в кого? — отрываясь от «Ворона», обернулся Дудаков к старшему лейтенанту Тимохину, который выглядывал из-за БМП.

— Кто-то садит с одной вершины по другой! Насколько я знаю, на ближней, что над селом, морские пехотинцы генерала Отракова, а на той горушке, насколько помню, должна находиться ульяновская десантура.

— Что они, сбрендили совсем? Палят друг в друга! Мудачье!

— Перепились они там, что ли?

— Не хватало еще, чтобы под этот шумок нас стали мочить!

— Как пить дать, «духи» нападение спровоцировали.

Перестрелка над селом продолжалась с полчаса, потом затихла. Никто из бойцов так и не смог уснуть, все с тревогой ждали ночной атаки.