Симпозиум отменяется

Из ряда походных палаток особенно выделялась «собровская обитель», как ее называли братья Исаевы. На ее линялом выгоревшем брезенте, как на киношном экране мелькали фантастические тени, из палатки доносились смех и пьяные выкрики. У СОБРа вовсю шла гулянка: справляли рождение сына Юркова. Радостное известие новоявленному отцу привез из ПВД капитан Дудаков. Он приехал не один, прихватил оттуда с собой военного корреспондента, плотного лысого мужичонку с кофром. Живой компанейский журналист быстро нашел со всеми контакт и как родной влился в коллектив, тем более он приехал не с пустыми руками. Сооруженный на скорую руку праздничный стол ломился от водки. Сначала горячо и шумно поздравляли счастливого папашу, потом незаметно тема резко рульнула на анекдоты, на баб, а уж потом все переключились на щедрого гостя, засыпав его вопросами.

— И много вас таких чокнутых, которые лезут в самое пекло, рискуя жизнью, чтобы снять все прелести мясорубки? Ведь пуля — дура, она не разбирает, кто воюет, а кто кино снимает, — задал вопрос Митрофанов.

— Думаю, с сотню нас, стрингеров, по свету наберется. Стрингеры — это независимые журналисты, снимающие войну. Гибнем, опасно, не скрою. Но такой уж мы отчаянный народ. Тянет нас в «горячие точки» как магнитом. Эта наша жизнь, наш хлеб. Мы иначе не можем. В крови у нас это. Многие гибнут, некоторые становятся калеками. Не всем везет. Взять того же Макса Шабалина из газеты «Невское время», пропал еще в первую чеченскую. «Чехам» до фени, чей ты корреспондент. Главное для них — бабки на тебе заработать.

— Матвеич, и давно ты занимаешься своим опасным промыслом? — пропустив стакан, морщась, спросил с мрачным лицом в шрамах Трофимов, по прозвищу Конфуций.

— Да лет пятнадцать, не меньше. Я ведь кончал журфак МГУ, долго работал корреспондентом в разных газетах, журналах. А потом как-то выдался случай в Афган слетать с группой артистов. Вот там я первый раз и вкусил «медвежьего мяса», вкусил адреналинчику. С лихвой, как говорится, по полной программе. Это как зараза, как наркотик. Один раз попробовал, еще тянет. Артисты улетели в Союз, я же остался. Через неделю после концерта попал под мощный обстрел колонны на серпантине в горах под Гератом. Мужики! Перебздел не на шутку тогда, как малый пацан. Кое-что отснял, конечно. Сейчас жалею, что мало. Подбитые танки, чадящие «наливники»; ребят погибших, царство им небесное, раненых. Правда, после той командировки большую часть отснятых материалов «комитетчики» изъяли. Работа у них, видите ли, такая. Как бы чего лишнего народ наш не узрел.

— Это точно, правду у нас не любят! Наверное, оставили материалы, где бойцы ограниченного контингента помогают братскому афганскому народу деревья сажать, — вставил, ехидно усмехаясь в светло-рыжую бороду, Виталий Исаев.

— Да, гэбисты они такие. Однажды моего приятеля за жопу взяли, еле отмазался. Он фотолюбитель заядлый, еще с пионерских времен. Участвовал во многих международных и всесоюзных выставках, мешок медалей и дипломов имеет. Поехал он как-то с женой по турпутевке в Прибалтику. А приключилась эта история с ним в Риге. Раненько утречком, пока жена еще спала, он выскочил из номера и помчался снимать пробуждающийся город. Бродил по улицам, любовался старинной архитектурой и, не переставая, щелкал и щелкал. И тут, надо ж такому случиться, зарядил дождь. Зонтика у него с собой не было, решил переждать и спрятался под арку между домами. Стоит, скучает. И смотрит, напротив окно, а в нем маячит чей-то силуэт. Ну и решил сфотографировать, авось пригодится для какого-нибудь фотомонтажа. Щелкнул пару раз. Вновь стоит, скучает. Дождь не унимается, пуще прежнего разошелся. Вдруг под аркой откуда ни возьмись появляется военный в звании майора госбезопасности. Походит к нему и говорит эдаким официальным голосом с металлическими нотками:

— Гражданин, пройдемте!

— Куда? — спрашивает, недоумевая, мой приятель.

— Там вам все объяснят! — последовал лаконичный ответ.

Выводит нашего героя из укрытия на улицу и провожает его к входу в это здание, в окне которого он видел силуэт. Оказывается, это апартаменты Комитета госбезопасности. Тут его и стали шмонать и допрашивать. Кто такой? Откуда? С какой целью? На кого работаешь? И все такое. Одним словом, сказать честно, перебздел он не на шутку!

— Еще бы! В такую историю вляпаться! — откликнулся раскрасневшийся от выпитого Виталий.

— Главное, ни за что ни про что! — добавил его брат Степан.

— Объясняет им, что он, мол, занимается художественной фотографией, что, мол, увидел любопытный силуэт в окне, что понятия не имел о том, что здесь обитают «органы плаща и кинжала». Изъяли у него фотопленку, хотели проявить и убедиться в том, что он говорит. Два часа мурыжили его, так и не дождавшись своего фотографа, отпустили, предварительно сняв с него все данные. От жены, конечно, он тоже получил вздрючку.

— Правильно сделала, вместо того, чтобы нежиться под теплым бочком, титьки щупать да исполнять прямые супружеские обязанности, болтается с фотиком неизвестно где!

— А у меня двоюродного братца как-то замели! — стал делиться воспоминаниями уже виновник торжества, Юрков. — Было это дело еще в старые добрые времена, при генсеке Брежневе. Братишка работал в Доме культуры художником, всякие афиши, декорации и плакаты малевал. Как говорится, от сумы и тюрьмы не зарекайся! Не думал, не гадал парниша, что его в один прекрасный день в КГБ потянут. А дело было так. После танцев кто-то из пацанов из озорства, а может, по пьяни, ножом вжик, вжик — порезал крест-накрест плакат с какими-то тезисами Леонида Ильича, который висел перед входом в заведение. Директор на следующий день вызвал художника и велел немедленно стенд реанимировать. А дело было уже в конце рабочего дня. Парень уже здорово подустал, да еще пропустил по стаканчику портвейна «три семерки» с рабочим сцены и электриком. Да и, похоже, не по одному. Он сразу же включился в работу, состряпал плакат заново. Но впопыхах ошибся. Представляете, мужики, пропустил три буквы. Всего три буквы. И получилось вместо «Председатель Президиума Верховного Совета» — «Предатель Президиума Верховного Совета». Никто ничего не заметил. Такие вещи, как правило, никто не читает. А тут случись, сторож, древний старикан, ночью бродил вокруг здания, от скуки стал читать и обнаружил крамолу. И, как истинный партиец старой закалки, тут же позвонил в «соответствующие органы». Немедленно приехали крутые ребята и под рученьки увезли моего братана на беседу. Не знаю, о чем там гутарили, но вернулся он от них довольно грустным.

— Хорошо грустным. При Лаврентии Палыче вообще бы сгинул! — вставил Конфуций, почесывая бок.

— Матвеич, расскажи что-нибудь. По свету, наверное, помыкался. Поколесил-то изрядно? — попросил Емельянов, вытряхивая из картонной коробки на койку консервы.

— Где только меня не носило, мужики. Афган, Фергана, Таджикистан, Абхазия, Карабах, Югославия, Чечня. Вот жалею, в Баку не попал, друга там потерял, Сашу Есаяна. Замечательный был парень, отличный оператор. Как говорится, от бога. Редкой души человек. Растерзала его разъяренная толпа, когда увидели у него в руках камеру.

— Опасная у вас работенка, однако, — сказал Савельев, аккуратно ножом выкладывая кусочки тушенки на хлеб. — Не позавидуешь.

— Пару раз легко ранен был. Контужен. В Чечне под бомбежку угодил, чуть обвалившейся стеной не накрыло. В Югославии хорватам чем-то не приглянулся, видно рылом не вышел. Моя курносая, слишком славянская физиономия подкачала; «сэппуку» жаждали мне сотворить, еле ноги унес. Кофр с камерой так и пришлось бросить. Иначе бы не выбрался из той передряги. Вот ребятам-телевизионщикам Виктору Ногину и Геше Куринному, в отличие от меня, не повезло, так и сгинули на хорватском участке. Возможно, их приняли за сербских шпионов. Сожженную машину потом обнаружили, а их самих так и не нашли.

— Жена, наверное, постоянно пилит. Что дома не сидишь, что пропадаешь черт знает где.

— Да я и не женат. В разводе. Дважды. Да, и какая женщина выдержит такую жизнь? Сплошные ожидания и переживания. Мотаешься по свету, дома почти не бываешь. На хрена он, такой муж, нужен. Стрингер должен быть свободным как птица. Его ничто не должно держать. Если ему надо, он должен в любой момент сорваться с места и очутиться в самом эпицентре событий.

— У меня приказ, вашего брата, репортера, с передовой гнать в три шеи! — вдруг ни с того ни сего выдал молчавший до этого капитан Дудаков, уставившись неподвижными осоловелыми глазами на фотожурналиста.

— За что такая немилость? Почему не допущать? Да и где она, передовая-то! Не допускать за правду? — попытался съязвить Матвеич.

— За нее, матушку! За нее, родимую! Которую за бабки забугорникам продаешь!

— Выходит, то, что я снимаю, неправда? Может, скажешь, что те сгоревшие пацаны в БМП, которых вчера я снимал, мною выдуманы? Ты же сам их видел, и все видели! Что, я их придумал? Камера — она беспристрастна и снимает все, как оно есть, без прикрас. От истины, какой бы она не была, тут уж никуда не денешься, не спрячешься, как страус башкой в песок.

— Может, и так, но твои агентства, всякие там Рейтэры, хэрейтэры и прочая заокеанская шваль, еще неизвестно, как все это повернут и преподнесут.

— Согласен, бывают случаи довольно паршивые, я вам скажу, — нахмурив широкий лоб, потирая блестящую лысину, продолжал стрингер. — Недавно приятель мой, корреспондент одной из столичных газет, отснял материал, как солдаты занимаются захоронением убитых боевиков. В выкопанную траншею стаскивают трупы. И молодые ребята из похоронной команды, чтобы не таскать мертвяков руками, просто привязывали к трупам веревку или провод и волоком подтаскивали убитых к траншее с помощью автомашины. Иначе ведь изблюешься весь, глядучи на трупы. Да и для пацанов какой стресс. Не каждый такое выдержит. Одним словом, этот материал какими-то неведомыми путями попал в руки одного западного журналиста-прохиндея, который выдал снимки за свои, да еще дал к ним комментарий, что, мол, на снимках видно, что у убитых связаны ноги и руки — значит, их пытали. Поднялась шумиха по поводу этого фотоматериала. Когда же раскрылась эта грязная гнусная ложь, разразился скандал. Телекомпания, где прошел этот материал, понесла крупные убытки, так как была подмочена ее репутация. Этого козла, плагиатора, конечно, под зад коленкой. Выперли с работы.

— Вот-вот! Суки продажные! За сенсацию готовы шкурой своей пожертвовать! За зеленые! За бабло!

— Угомонись, Дмитрич! — старший лейтенант Колосков, успокаивая, обнял разбушевавшегося капитана за плечи.

— Разошелся!

— А чего он тут парит, братцы! Вот скажи, Матвеич, сколько тебе платят за твои кровавые репортажи?! — Дудаков впился злыми остекленевшими глазами в собеседника. — Только честно! Как на духу! Не юли!

— Хорошо! По-разному, мужики. Мне скрывать нечего, я зарабатываю честным нелегким трудом. Все зависит от сложности съемки, от оперативности, от важности событий. За хороший репортаж можно сорвать довольно приличный куш, десятки тысяч зеленых.

— Сколько? — от удивления Виталий громко присвистнул.

— Да, десятки тысяч!

— Долларов? — Митрофанов округлил глаза. — Тут за «деревянные гробишься! Жизнью рискуешь.

— Но учтите, братцы, я ведь снимаю не в студии, с сигарой в зубах и горячей бабой на коленях, а под пулями. Хожу по лезвию ножа, каждый раз искушая судьбу. Платят за риск. За риск. К тому же большие деньги. Так что желающих заработать бабки пруд пруди, они всегда есть и будут, пока на белом свете идут войны. Только не все хотят рисковать. В крупных телекомпаниях цена за снимок из «горячей точки» достигает порой двухсот баксов, а минута съемки аж за триста переваливает.

— Недурно, однако же! — с набитым ртом отозвался пораженный Юрков.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанское!

— Черт с ним, с шампанским, Матвеич! Собственная шкура дороже!

— Значит, Игорек, будешь пить водяру! — констатировал Савельев.

— Или бормоту! — добавил Митрофанов.

— Мужики! Почему до сих пор не налито?

— Квазик, ты совсем мышей не ловишь! — настойчиво постучав пустой кружкой о щит, который заменял им стол, сказал Степан.

— Сей секунд, мой генерал, — старший лейтенант Колосков не спеша принялся разливать по кружкам водку.

— Как же ваш брат умудряется продираться через всевозможные заслоны и разные препоны? — поинтересовался Емельянов, выуживая кильку из томатного соуса.

— Видали, как вас «шмонают», стопорят на блокпостах и пасут «фээсбэшники», — добавил раскрасневшийся Касаткин.

— А, начхать глубоко на них, у меня на этот случай целая куча всяких удостоверений. Даже корочка военного корреспондента есть. Немного нахальства, немного смекалки, немного удачи, а главное, побольше водки.

— А у «нохчей» приходилось съемки делать?

— А то как же? Бывал я и у чеченов.

— И Басаева доводилось видеть?

— И Басаева, и Масхадова видел. Вот как тебя. Еще до штурма Грозного. Но с «вахами» ухо надо держать востро. Ни в коем случае нельзя показывать свою слабость. Они на любого посматривают как на живой товар. Одно слово, работорговцы. Тут надо налаживать контакт с каким-нибудь полевым командиром, что покрупнее, иначе можно загреметь под фанфары. Продадут, за спасибо живешь. И никто не узнает, где могилка твоя.

— Матвеич, как же тебя не воротит от всей этой мерзости, что снимаешь! Другого бы уж давно на изнанку вывернуло!

— Э, дорогой, если сопли и слюни распускать, да еще и думать об этом, вообще ничего не снимешь. Тут необходимо хладнокровие, как у хирурга. Привыкаешь со временем.

— А я бы стрелял вас, сволочей! У людей горе, боль, страдания, а вы тут крутитесь с камерами! Внаглую прете, суки! Объективы тычите в лицо. Продажные твари! — вновь закипел изрядно захмелевший Дудаков, со всего маха хлопнув кулаком по столу.

— Дмитрич! Тихо! Сбавь обороты!

— Если бы не они, все бы думали, что ты тут деревья сажаешь, цветы окучиваешь да груши околачиваешь, — вставил вкрадчивым голосом Николай Юрков, колдуя у печки над котелками.

— Я груши околачиваю? Я окучиваю? — заорал возмущенный капитан, пытаясь вскочить. — Да я! Да я тут столько ребят потерял! Столько крови видел!

Крылов проснулся от какой-то суеты, от снующих туда-сюда «собровцев». От выпитого накануне тупо гудела голова. Заложило нос. Во рту словно кошки насрали.

— Что случилось? — полюбопытствовал, приподнимаясь на скрипучей панцерной сетке, журналист у старшего лейтенанта Колоскова, сидящего за столом с остатками былого пиршества и сосредоточено набивающего карманы разгрузки рожками.

— Под Аргуном — заваруха! Поезд «вахи» подорвали! Сволочи! Бой идет! Рация пищит, помощи просят!

— Матвеич! Ты как? — окликнул заглянувший в помещение Виталий Исаев.

— Видно, я вчера, братцы, перебрал!

— Виталь, помнишь, он вчера на полуслове отрубился! Все болтал, болтал, ни хрена не закусывал, — хриплым голосом отозвался Квазимодо.

— Матвеич, едешь с нами или остаешься?

— Какие разговоры, мужики! Конечно, еду!

— Через пять минут выезжаем!

— Я мигом соберусь.

Через несколько минут у головного собровского «Урала» уже крутился фотожурналист со своим потертым, видавшим виды коричневым кофром, набитым видеоаппаратурой и кассетами.

— Матвеич! Учти, у нас нянек нет! Так что не рыпайся, куда не следует! Вытаскивать тебя будет не кому! — помогая стрингеру забраться в кузов, бросил Степан.

— Сам понимаешь, не на крестины едем, — добавил Виталий.

— Все будет спок, ребята! «Вэвэшники» тоже едут?

— Нет, они остаются здесь, у них другая задача! — ответил сидящий напротив Савельев. — Прикрытие тыла.

— Чтобы абреки в спину не долбанули!

К вечеру на базу вернулся СОБР, на этот раз без потерь не обошлось. Усталые хмурые бойцы разгружались молча. Из кабины бережно принимали раненного Митрофанова, он, морщась от боли, закусив губы, опирался на плечи товарищей. У одного из «Уралов» в лобовом стекле появилась большая продолговатая дыра, от которой разбегалась паутина мелких трещин.

— Где Матвеич? Мой дорогой яйцеголовый друг! — громко баритоном пропел подошедший к «Уралу» старший лейтенант Тимохин.

— Матвеич? — переспросил здоровяк Юрков с перемазанной сажей щекой и при этом оглянулся на товарищей.

— Я поцелую его в его вдохновенную лысину! — продолжал изгаляться Тимохин.

— Подкузьмил твой Матвеич! — отозвался, кряхтя, угрюмый Касаткин, взваливая на спину Юркову «АГС».

— Срыгнул, что ли? В Аргуне остался? — полюбопытствовал у Степана Исаева старший лейтенант. — Жаль. Дмитрич проспался, оклемался от «зеленого змия» и собирался вновь учинить ему разгром за круглым столом. Так что сегодня нагрянет, ждите в гости.

— Не до гостей нам.

— Пулю словил твой дорогой Матвеич! — вставил, выглядывая из-за широкой спины брата-близнеца, Виталий. — Прям в пупок! Говорили ему, не лезь на рожон! Так нет же, хорек, нарисовался во всей красе! Нате, смотрите, какой я герой, какой я рисковый! Тут же и сняли! Пискнуть не успел!

— Как пулю? Шутишь?

— Какие тут могут быть шутки! Сложился как карточный домик! Только его и видели! Вон Савельев и прикрывал, пока мы его с Никитой из-под огня выволакивали! Весь «короб», поди, расстрелял! Промерзли до костей! По кювету со студеной водой тащили. А там еще ледок тонкий, будь он не ладен, поизрезались все. Никита вообще промок до нитки, до сих пор весь трясется как осиновый лист.

— Ну, и где он, Матвеич-то?

— На «вертушке» в Ханкалу с ранеными и «двухсотыми» отправили.

— Говорил все: «живой бой» хочу отснять! Вот и отснял бой, — проворчал Тимохин, сплевывая в сердцах себе под ноги.

— Это точно! «Живой бой» снял! Только еще неизвестно, каким он для него будет, этот «живой бой»! — вставил Савельев, выбрасывая скомканную пустую пачку «Примы». — Дай-ка закурить!

Сделав глубокую затяжку, выдохнув, «собровец» продолжал:

— Гляжу, разрыв гранаты рядом с Конфуцием, ну думаю все, звездец! Спекся паря! А тут сбоку Матвеич внаглую прет как танк со своим скарбом и камерой наперевес. Кричу ему: «Ховайся, дура!!» Какой там! Или не слышал, или уже в раж вошел. Не до нас ему. Охота пуще неволи. Бальтерманц выискался хренов!

— Тут ему молодой шахид с чердака и врезал. Николаша суку сразу засек, три «вога» туда ему под крышу вогнал, враз лохмотья полетели вместе с зеленой ленточкой!

— Рана тяжелая?

— Навылет прошило! — отозвался Виталий, о подножку автомобиля сосредоточенно счищая грязь, налипшую на подошву. — Говорю, вошла аккурат в пупок. Хорошо, не в «бронике» был, а то бы все кишки намотало! Запеленали, конечно, основательно, как в лучшем госпитале. Матвеич бледный как смерть, только глаза блестят, как маслины. Думаешь, что он нам говорил? Спасите, помогите, братцы? Не дайте помереть? Как бы не так! Камеру, говорит, братишки, разыщите и кофр не забудьте на «борт» ко мне запихнуть!

— Коньки откидывает, а о кинокамере печется, чудик! Да плевать на нее слюной! — вдруг прорвало молчавшего Степана. — Хрен с ней, с камерой! Дай бог, самому живым выбраться из передряги! Конфуция чуть гранатой не накрыло. Оглох мужик. Ждали нас, подлюки!

— Засаду у моста устроили. Но не на тех напали! Черта им лысого! Дали им жару. Не будут больше по горам рыскать. Отбегались шакалы.

— Потери есть? — тихо спросил Тимохин.

— Где ты видел, чтобы без потерь обошлось? Гошу осколком в ногу долбануло. Теперь без сапера остались. Да, Митрофанову бок зацепило, по ребрам ковырнула, зараза! Считай, в рубашке родился! Весь в кровище. Завалился и как засучит ногами. Думали, все, хана! Ан нет, гляжу, матерится по-черному, сучий хвост, яростным огнем огрызается.

— Хотели «бортом» отправить, куда там, — отовался Виталий. — Уперся как баран. После Афгана никакими коврижками его на «вертушку» не заманишь. Под Баграмом чудом уцелел, духи стингером завалили «МИ-8», на котором раненых эвакуировали. Рухнул горящий вертолет на склон горы, хорошо вскользь прошел. Повезло. Из двадцати трех восемь в живых остались. И он среди них. С тех пор авиацию на дух не переносит.

— Матвеича жалко! Распоследние твари мы! На халяву ящик водки у него выжрали, а мужика не уберегли.

— На кой ляд его с собой взяли? Сидел бы на базе да чаи гонял.

— Да еще ваш Дудаков, мудак, обложил его по первое число. Налил шары, козел! На ногах не стоит, а туда же! Какая муха его вчера укусила? Сбрендил вояка совсем!

— Накануне с «батей» он крепко поцапался. Сафронов ему задал большую трепку, — сказал Тимохин. — Думали, от него мокрого места не останется. Дмитрич как вареный рак из командирской палатки вылетел. «Кафар» у него вчера жуткий был. Надрался у вас до чертиков. Видно, хватил через край. Совсем лыка не вязал, когда от вас вышли. Еле доволок его до койки. Сейчас как выжатый лимон. Жутко страдает. Злющий как бобик. Кроет всех на чем свет стоит. Не знаешь, с какого края и подступиться.

— Вишь, еще одним «агаэсом» разжились, — похвастался Степан — Трофей. Квазимодо с Виталием группу «чехов» накрыли, зажали в развалинах и забросали гранатами. К Аллаху отправили пятерых. Арабов среди них до хрена. Из Ливана. Один с видеокамерой был, все на кассету снимал. Жаль, разнесло на куски. Операцию задумали псы Бараева, конечно, классную. И поезд грохнули, и засаду устроили. Но пенку дали братья-мусульмане, не ожидали от нас такой наглости, такой прыти. Мы, как только подъехали, сразу атаковали их, чего они, естественно, не ожидали. Перебздели «казбичи», замельтешили, «очко», видно, заиграло. В бою все решают секунды. Тут или пан, или пропал. Другого не дано. До нас они здорово потрепали пензенский ОМОН с «вэвэшниками». Загнали братков в глубокий кювет с ледяною водой и долбили по ним.

— Аргун, я вам скажу — это полная жопа, настоящее осиное гнездо, — сплюнул Тимохин. — Боевики, говорят, там средь бела дня по улицам с оружием шастают. А уж ночью что творится, можно себе представить.

— Вот, разгрузку «пионер» надыбал. С араба убитого снял. На, держи! Никонову Паше передашь. Подарок. Должок был за мной. Если б не он, не чирикал бы сейчас с тобой. Снайпершу он на прошлой неделе поперек туловища очередью из своего ПКМа срезал, когда она меня пасла, сучка.

— Андрей, а Дудакову так и передай: Матвеич пулю словил, симпозиум отменяется!