Сереженька

На полной скорости БМП и «Уралы» миновали аул на взгорке, через километра полтора-два за мостом через Ямансу военные спешились, начали «проческу» лесного массива. В сером неприветливом лесу, где под ногами шуршал шикарный ковер из опавших бурых желтых листьев, отделение сержанта Кныша неожиданно наткнулось на тела двух убитых «омоновцев»: капитана, с выколотыми глазами и разрезанным до ушей ртом, и старшего сержанта, лежащего внизу наполовину в воде под обрывистым берегом на галечной отмели с вытянутыми над головой руками. Он сверху был похож на плывущего под водой ныряльщика. Мертвый же капитан одиноко стоял на краю поляны, выглядывая словно сказочный леший из-за деревьев: боевики его запихнули между двух сросшихся стволов. Распухшее посиневшее лицо представляло театральную смеющуюся маску. Кора и земля вокруг были обагрены запекшейся кровью.

«Человек, который смеется, — Ромке невольно вспомнилось название книги французского классика. — Наверное, вот так же проклятые компрачикосы уродовали детей, потом продавали их для забавы знатным вельможам».

— Смотрите, пацаны, и запоминайте! Будет за что спросить с этих выродков! Как только земля их носит? — сказал старший прапорщик Стефаныч, с трудом с помощью контрактника Кныша освобождая убитого из тисков и бережно опуская на землю.

— Кныш, посмотри, может документы какие есть.

«Вэвэшник», стараясь не дышать, стал обыскивать труп. Вдруг он замер, посерел весь и заорал:

— Ложись!!!

Все, кто был на поляне, в панике бросились врассыпную; кто упал как подрубленный на месте, вжимаясь всем телом в спасительницу землю-матушку, кто рванул в глубь рощи. Ромка Самурский ничком плюхнулся за ствол ближайшего дерева, пребольно столнувшись с Эдиком Пашутиным. Тот, коротко охнув, отполз дальше. Роман же прильнул щекой к холодной земле, уткнулся носом в шуршащие листья. От смятых ржавых листьев исходил душистый аромат прошедшего лета. Но в данную минуту рядовому было не до ароматов. Зажав уши, зажмурив глаза и прикрыв голову автоматом, в напряжении ждал взрыва. Слышалось лишь рядом чье-то прерывистое сопение, ритмичное тиканье часов на руке и шорох прочь ползущих тел.

«Сейчас рванет! Сейчас рванет! Вот-вот, сейчас!», — думал солдат, стиснув до боли челюсти. Сердце бешено отбивало секунды. Прошло около минуты. Взрыва не последовало.

— Кныш! — негромко позвал Стефаныч, осторожно повернув голову, ища глазами старшего сержанта.

— Феня, — отозвался в ответ глухо Кныш. — В кармане.

— Может, показалось?

— Что я «эфку» от фиги не отличу? Бля, буду. Вот те крест!

— Думаешь, ловуха?

— Хер ее знает! Всякое может быть! Скорее да! Ты что, чичей не знаешь?

— Не рванула. Может, с чекой?

— Может и с чекой!

— В каком кармане-то?

— Кажется, в левом.

— Кажется или все-таки в левом?

— Погоди… Да! Да, в левом.

Стефаныч заворочался за деревом, отложил в сторону «калаш», стал, кряхтя, стаскивать с себя, набитую под завязку «разгрузку».

— Стефаныч!

— Чего, родимый?

— Ты что, ошалел? Ты че удумал?

— А ты что предлагаешь? Отлеживаться до второго пришествия Христа? Не могу себе позволить такого удовольствия! Земля дюже сырая, а у меня, сам знаешь, хронический радикулит. Если прострелит, тогда мне, считай, конец!

— Я сам!

— Нет уж, опоздал, дорогуша, старый конь борозды не испортит! В левом, говоришь? В левом. Пацаны! Отпозли все назад! Морды свои наглые в землю!

— Может, не трогать? Пока его оставим.

— На кого оставим? Ну ты и чудик!

Старший прапорщик, не спеша, подполз к «омоновцу», притулился с правого бока, выставив свой широкий зад. Замер, обдумывая, как бы лучше приступить к делу. Потом медленно протянул руку и осторожно опустил ладонь на оттопыренный карман убитого капитана.

— Кныш! Держу! Режь!

Кныш, вытащив из ножен клинок, с опаской приблизился, присел на колено рядом.

— Давай, давай, кромсай. Только осторожно. Без спешки. Не боись, рычаг крепко держу. Никуда теперь от нас не денется. Ага, так ее. Вырезай вокруг. Так, отлично. Молодец! У тебя не нож, а бритва!

— Ну, старый, ты даешь! Я аж поседел весь!

— А я, по-твоему, помолодел, что ли? — сказал, криво усмехнувшись, Стефаныч, поднимая зажатую в кулаке гранату с куском отрезанного кармана. — Ну, дорогой парниша, будем смотреть подарок?

— Чего на нее смотреть?

— С чекой граната или без.

— Ну ее к черту, бросай быстрей подальше! Вся задница от страха взмокла!

Стефаныч медленно поднялся. Его сосредоточенное лицо стало багровым, словно ему на шее петлю затянули, на висках набухли вены.

— Любопытно, конечно, но ты прав, лучше от греха подальше. Не будем гневить бога. Пойду под обрыв зашвырну. Головы не высовывать!

Через минуту со стороны берега раздался взрыв: «Ф-1» оказалась на боевом взводе.

— Паскуды! Чуть не подорвали, сволочи! Сколько раз зарекался с трупами дело иметь! — ругался Кныш, нервно отвинчивая колпачок фляжки и делая жадный глоток.

— Володька, а ты оказался прав, — сказал вернувшийся Стефаныч. — Гадина без чеки была. Дай-ка, хлебнуть водицы.

— Ты что, Жопастый, с ума спятил?! Все-таки посмотрел?

— Ну, виноват, не удержался! Любопытство дюже распирало. Тряпье осторожненько снял. А она без чеки!

— Ну, ты и придурок, Стефаныч! Когда-нибудь доиграешься, помяни мое слово!

— Конечно, придурок! И ты тоже такой же болван! Маху мы с тобой дали! Могли сами подорваться и пацанов подставить.

— Это просто чудо, что не рванула. Представляю, что бы было, — Кныш зло сплюнул.

— Не поверишь, на самом деле чудо. Хочешь, секрет открою, почему сучка не рванула?

— Какой еще секрет? Чего городишь, старый козел?

— Вова, не дерзи старшим! Ты обратил внимание, когда карман резал, что там семечек полным-полно было?

— Ну… И что из этого?

— Так вот, шелуха набилась в дырку, где чека была…

— Я так думаю, над капитаном, бедолагой, «вахи» изуверствовали на глазах у старшего сержанта, а потом закололи, — высказал предположение Володька Кныш, оборачиваясь к командиру. — Парень, не выдержав увиденного кошмара, бросился бежать, в отчаянии прыгнул с обрыва вниз, там его в спину с автоматов и достали.

— Похоже, что так и было. Сомневаюсь, что там под ним тоже «сюрприз» нас ждет. Шиш бы они стали за ним по такой крутизне спускаться. А вот нам за братишкой придется.

— Пацаны, честно скажу, я чуть не обосрался, — поделился с товарищами Валерка Крестовский, прислонив «эсвэдэшку» к стволу дерева, присаживаясь рядом с Самурским, который с мрачной физиономией отрешенно смотрел перед собой.

— А я думал, все, хана! Вот она, смертушка, — отозвался Эдик, нервно затягиваясь сигаретой. — Самура, ты мне чуть прикладом руку не сломал.

— Свисток так рванул, только его и видели.

— Посмотрел бы на тебя, если бы «феня» грохнула, — сердито огрызнулся недовольный Свистунов, шапкой утирая вспотевшее лицо и коротко стриженную голову.

— Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик! Вот нашли письмо и фотку, — сказал рядовой Селифонов.

— Конверта не было? — спросил Стефаныч.

— Дай-ка сюда, — Кныш протянул руку.

— Нет, без конверта было, — отозвался выглядывающий из-за спины Селифонова пулеметчик Пашка Никонов. — В кустах вместе с фотокарточкой валялось.

С фотографии с грустной улыбкой смотрела молодая симпатичная женщина, держащая на коленях светленького пухленького мальчика лет трех, подстриженного «под горшок», с веселыми глазенками. Он удивленно уставился в объектив. Наверное, ждал, когда вылетит из фотика обещанная «птичка». На обороте была надпись: «Нашему любимому Папочке! Любим и ждем!». Кныш бережно расправил смятое письмо, написанное на двойном листе из тетради в клеточку аккуратным женским почерком:

— Дорогой Сереженька… Сергеем звали, — сказал контрактник, кивнув на убитого. Других сведений об убитом не было: документы капитана и старшего сержанта «чехи» забрали с собой.

«Да… Вот и дождутся они дорогого Сереженьку… Эх…» — подумал Ромка.