Осколки войны

Пригревало мартовское солнце. Издалека доносилось монотонное стрекотание пролетевшего в сторону Ханкалы вертолета Ми-8. Старший лейтенант Гурнов сидел на хлипком деревянном ящике у бетонного блока и курил, провожая взглядом из-под белесых бровей группу чеченок, которые, шумно болтая, с огромными сумками и баулами направлялись в сторону рынка. Мимо блокпоста какой-то изможденный старик из последних сил тащил за собой тележку на расхлябанных колесиках от детской коляски, груженную нехитрым скарбом. Напротив, за разбитой дорогой, сплошные руины: за горами мусора и битого кирпича пустые глазницы разрушенных домов. Бродячие тощие собаки кружили вокруг блокпоста в надежде на подачку, в страхе шарахаясь при каждом резком движении военных. Смелее всех была черная худая сучка с белым пятном на груди. Она внаглую приближалась к бетонным блокам, вытянув морду, заискивающе глядя на «омоновцев» слезящимися черными глазами. Весь облепленный бойцами, словно муравьями, промчался «бэтээр». За ним проехали бежевая «копейка», в которой восседали какие-то мужики с недобрыми небритыми лицами. Потом прошмыгнула старая облезлая «Волга» с набитым доверху багажником…

Вон там, за теми развалинами, полегла Майкопская бригада; а в том покореженном авиаударом доме, на третьем этаже, сегодня «чистильщики» обнаружили «лежку» снайпера. И сняли две мастерски замаскированные растяжки, когда обрабатывали подходы к лестнице, ведущей наверх. Кто-то из «духов», видимо, подготовил себе удобную позицию для обстрела блокпоста. Саперы обещали на днях рвануть эту чертову лестницу, чтобы никто не смог пробраться на верхние этажи. Вчера на рынке среди бела дня выстрелами в спину какие-то подростки завалили трех зазевавшихся «федералов». Опустив голову, Гурнов лениво сплюнул в рыжую грязь, усеянную окурками и шелухой от семечек. На коленях у него покоился автомат. Потертая разгрузка была туго набита рожками. Шел 68-й день треклятой командировки. Осталось еще двадцать два дня томительного ожидания. Двадцать два дня неизвестности, двадцать два дня тревоги, двадцать два дня адского напряжения… Это была уже третья его командировка в Чечню. Чесалась давно немытая голова, позуживала спина: тело тосковало по баньке. Эх, сейчас бы горяченького парку да березовый веничек…

— Дядь, даш закурить, а? — вдруг раздалось со стороны шлагбаума, прервав его невеселые думы. Гурнов повернул голову. Какой-то настырный шкет, лет двенадцати, настойчиво канючил у сержанта Егорова курево.

— Эй, пацан! Иди сюда! — окликнул его старший лейтенант. Шкет подошел, под его огромными, не по размеру, десантными ботинками смачно чавкала весенняя грязь. У замурзанной куртки были подвернуты обтрепанные рукава. На голове видавшая виды вязаная шапка с символикой «адидаса». Из-под нее настороженно глядели большие темно-серые глаза. Из левого кармана куртки торчала пластиковая бутылка из-под «пепси».

— Ну, чего тебе?— бесцеремонно спросил мальчишка, нехотя подойдя к бетонным блокам и с любопытством посматривая на Гурнова.

— Мне-то ничего! А тебе что здесь надо? Чего тут крутишься, молокосос?

— Курнуть бы! Сигаретки не найдется?

— Почему не найдется, для такого гарного хлопца всегда найдем! — сказал добродушно Гурнов, извлекая из пачки сигарету и протягивая ее сопляку.

Пацан схватил сигарету грязными, с обломанными ногтями, пальцами и, подбросив ее вверх, ловко поймал на лету пухлыми губами. Деловито покопавшись в кармане, достал зажигалку и, пощелкав ею, прикурил. Гурнов, не сдержавшись, громко хмыкнул, ему было смешно и горько смотреть на мальчишку, дымившего с серьезным видом заядлого курильщика.

— Тебя как зовут, троглодит? — спроси он, вытряхивая из пачки сигарету.

— Меня-то? Санькой! А тебя?

— Сергей Андреич! Не слишком длинно? Можно просто, Андреич! Ты где живешь-то, клоп?

— А там! — пацан махнул засаленным рукавом куда-то в сторону Старопромысловского района. — В подвале!

— Это еще что за чучело? — увидев беспризорника, удивился выглянувший наружу заспанный снайпер Павел Савченко. — Начштаба новый пожаловал?

— Свои, Паша, свои! — отмахнулся хмурый Гурнов, разминая пальцами сигарету и тоже закуривая.

— С рынка, видать, идешь?

— Откуда ж еще!

— Что там интересного? Чего там делал-то, если не секрет? Торговал, что ли?

— Смеешься? Чем, блин, торговать? Дырками на жопе?

— А хоть бы и так! — усмехнулся Гурнов.

— Вот, бутылку с «пепсой» у тетки слямзил! — Санька гордо похлопал по оттопыренному карману.

— Родители-то чем занимаются? — полюбопытствовал старший лейтенант.

— Нету их у меня!

— Как это нет предков? Куда подевались?

— Отец пропал! А мамку убили с бабушкой!

— Значит, ты совсем один?

— Скажешь тоже, один. Нас в подвале много! Баба Тоня, тетя Вера, старик Михалыч, Дадаевы! Мурад еще!

— Что, и больше никого из родных у тебя нет?

— Когда я еще маленьким был, приезжал дядя Володя. Мамин брат. Но это было давно. Я его почти не помню.

— А где он живет, знаешь?

— Не! Не помню! Откуда-то издалека приезжал. Кажется, из Сыктывара, что ли.

— Из Сыктывкара, говоришь? — поправил мальчишку Гурнов. — Да, это не близко. В школу-то ты хоть ходил?

— Да, во второй класс. Потом война началась.

— Учиться тебе надо, парень. Учиться. Выбираться отсюда, из этого дерьма, с этого кладбища. Родственников искать. Иначе, парень, загнешься, пропадешь здесь совсем.

— Я, пропаду? А это видел! — Санька изобразил руками красноречивый жест и сделал не всякий случай шаг назад.

Гурнов закашлялся от смеха.

— Ну, ладно, ладно! Не пропадешь! Верю! Парень ты, я вижу, ушлый, такие не пропадают!

— То-то же, а то пропадешь, пропадешь, — миролюбиво продолжал пацан.

— Санек, а кем мечтаешь стать, когда вырастешь? Небось летчиком или моряком?

— Не, только не летчиком. Ненавижу их, гадов! — серые глаза мальчишки потемнели, губы сжались. — Шофером буду! Как папка!

— А почему шофером-то? Быструю езду любишь?

— Ага! Едешь, все мелькает. Здорово!

— Да, шофером быть здорово. Только не здесь, — Гурнов, погруженный в себя, задумчиво смотрел куда-то мимо мальчишки.

— Андреич! На связь! — позвал кто-то из-за бетонных блоков. «Омоновец» поднялся, сильным щелчком отправил окурок в лужу.

— Будет время, заходи! Может, придумаем что-нибудь насчет тебя! — уже на ходу бросил он, исчезая в проеме укрытия.

— Андреич! Вставай! К тебе тут целая делегация пожаловала! — прапорщик Малахов настойчиво расталкивал спящего Гурнова.

— Кто там еще? — проворчал сердито тот, усаживаясь на нары и с трудом продирая глаза.

— Гаврош твой заявился! Иди встречай, Макаренко!

Гурнов выглянул наружу, щурясь от яркого солнца. У шлагбаума в стоптанных десантных ботинках маячил Санька и широко, во весь рот, приветливо улыбался. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял маленький чумазый пацаненок лет пяти. Вцепившись ручонкой в Санькину куртку, он испуганно смотрел на военных.

— Пропусти! Это ко мне! — крикнул старший лейтенант Волкову, который «месил грязь» на посту.

Мальчишки, обойдя заграждение из колючей проволоки, подошли к стене, испещренной многочисленными оспинами от пуль и осколков.

— Ну, здорово, Санчес!

— Здорово!

— Братишка твой, что ли? — «омоновец», сладко зевнув, кивнул на кроху.

— Нет, это Мурад! Живем вместе. У него тоже родичи погибли.

Черные глазенки малыша исподлобья выжидательно, не мигая, смотрели на Гурнова. На бледном худеньком личике видны были следы потеков от слез. Одет он был зимнюю болоньевую куртку; на ногах женские резиновые сапоги с продетой веревкой через прорези в голенищах, чтобы не сваливались с ног. Смуглый, в натянутой на уши, когда-то голубой, шерстяной шапке, он был похож на маленького цыганенка, вроде тех, что попрошайничают по вокзалам и подземным переходам.

«Как мой Сережка, — подумал Гурнов, взглянув на его сопливую мордашку. — Только моему, наверное, поменьше будет. Да и щеки пухлее».

— Ну, как дела, пацаны? — бодро спросил он, присев на корточки перед шмыгающим носом мальцом и поправляя на нем криво торчащую шапку. — На рынок навострили лыжи?

— За добычей вот идем! Может, что-нибудь обломится. Андреич, у тебя закурить не найдется? — делая хитрую физиономию, Санька как-то замялся и сплюнул себе под ноги.

Гурнов усмехнулся и достал из кармана пачку.

— На, держи, брат! — старший лейтенант вытряхнул с пяток сигарет в ладонь мальчишки.

Санька лихо заложил одну за ухо, а остальные бережно спрятал в карман.

— Санек, все хотел тебя спросить. Может, у тебя документы какие-нибудь сохранились? От родителей! Может, фотки какие-нибудь. Если найдешь, принеси. Соседей поспрашивай. Может, они чего знают. Поищем твоего дядю.

— Как его, блин, теперь найдешь? Если даже не знаю ни фамилии, ни где живет.

— Ну, это уж, шкет, не твоя забота.

— Посмотрю, вроде осталось несколько фотографий.

— Сказал, найдем! Значит, найдем!

— Ладно, Андреич, мы пойдем! Некогда нам! — почему-то вдруг заторопился погрустневший пацан.

— Погоди, старик, я сейчас! — Гурнов нырнул в бетонное укрытие. Через некоторое время он появился с большой краюхой хлеба и банкой тушенки.

— Андреич! Гони попрошаек к чертовой матери! Здесь что, богадельня? — отозвался из чрева «бетонной хижины» всегда угрюмый старший сержант Касаткин, подбрасывая деревяшки от сломанного ящика в гудящую буржуйку.

— Коля, не ворчи.

— Тоже мне, Иисус Христос выискался? Всех не накормишь! Самим скоро жрать нечего будет!

Что-то звякнуло. Сержант Егоров, весь напрягшись, поднял «ворон» к глазам. На обочине дороги явно кто-то копошился. Передернув затвор, он дал из «РПК» короткую очередь в темноту.

И тут ночь взорвалась фейерверком. По блокпосту долбанули из гранатомета; пулеметные очереди, ударившие со стороны руин, слились в бешенную барабанную дробь. Шквал огня из развалин обрушился на маленькую крепость. Пули выбивали искры из бетонных блоков. Некоторые через бойницы влетали внутрь. Одну из огневых точек тут же засекли, стреляли с третьего этажа, где накануне была обнаружена снайперская «лежка». Бой длился около часа. Потом стрельба утихла так же внезапно, как и началась. Бойцы, сидя в темноте у амбразур в пороховом дыму, ждали рассвета.

— Все живы? Ни кого не зацепило?

— Слава богу! Вроде все целы!

— Помнишь? В прошлый раз пуля, влетев, Коляну в жопу саданула!

— Да, не повезло тогда парню!

— Это как сказать! Скорее наоборот!

— Это точно, Петрович! Еще неизвестно, кому из нас повезло!

— Смольнуть бы! — из дальнего угла раздался заунывный голос Черенкова.

— Я те щас смольну, мудозвон! — раздраженно отозвался лежащий у входа прапорщик Волков.

— Подмогу вызвали? — спросил простуженный Артюхин.

— Ты что, охренел! Кто к тебе ночью на помощь примчится? Чтобы в засаду вляпаться! Ребят положить?

— Будем ждать утра! Мужики, глядеть в оба! — сказал Гурнов. — Странный какой-то обстрел! Совсем не нравится мне это! Не к добру это!

— Игорь, пальни еще разок по тем руинам! — попросил товарища Волков. — Похоже, кто-то там мельтешит!

— Дай-ка взглянуть! — Малахов потянулся за биноклем…

Рассвело. Над дорогой висел густой туман, накрыв, словно легким пуховым одеялом, развалины. Савченко через прицел «эсвэдэшки» напряженно всматривался в темный бугор на обочине в метрах семидесяти от блокпоста, который с каждой минутой все больше приобретал очертания неподвижно лежащего на боку человека.

Утром на обочине нашли труп пацана. Гурнов сразу признал в убитом беспризорника Саньку. Оборвыш лежал, сжавшись в комок, прижимая, покрытые расчесами руки к животу. Уткнувшись восковым лицом в колею, прямо в след от протектора «зилка», что четко отпечатался в грязи. Из-за уха у него выглядывала белым концом сигарета, которую он стрельнул днем у «омоновца». Рядом с убитым валялись: ржавая саперная лопатка со сколотым черенком и старая рваная мешковина, в которой бойцы обнаружили фугас и электродетонатор.